История первая

СУЕТА ВОКРУГ ДИВАНА

Глава шестая

– Нет, — произнес он в ответ настойчивому вопросу моих глаз, — я не член клуба, я — призрак.
– Хорошо, но это не дает вам права расхаживать по клубу.

Г. Дж. Уэллс

Утром оказалось, что диван стоит на месте. Я не удивился. Я только подумал, что так или иначе старуха добилась своего: диван стоит в одном углу, а я лежу в другом. Собирая постель и делая зарядку, я размышлял о том, что существует, вероятно, некоторый предел способности к удивлению. По-видимому, я далеко шагнул за этот предел. Я даже испытывал некоторое утомление. Я пытался представить себе что-нибудь такое, что могло бы меня сейчас поразить, но фантазии у меня не хватало. Это мне очень не нравилось, потому что я терпеть не могу людей, не способных удивляться. Правда, я был далек от психологии «подумаешь эка невидаль», скорее, мое состояние напоминало состояние Алисы в Стране Чудес: я был словно во сне и принимал и готов был принять любое чудо за должное, требующее более развернутой реакции, нежели простое разевание рта и хлопанье глазами.

Я еще делал зарядку, когда в прихожей хлопнула дверь, зашаркали и застучали каблуки, кто-то закашлял, что-то загремело и упало, и начальственный голос позвал: «Товарищ Горыныч!» Старуха не отозвалась, и в прихожей начали разговаривать: «Что это за дверь?.. А, понятно. А это?» — «Тут вход в музей». — «А здесь?.. Что это — все заперто, замки…» — «Весьма хозяйственная женщина, Янус Полуэктович. А это телефон». — «А где же знаменитый диван? В музее?» — «Нет. Тут должен быть запасник».

– Это здесь, — сказал знакомый угрюмый голос. Дверь моей комнаты распахнулась, и на пороге появился высокий худощавый старик с великолепной снежно-белой сединой, чернобровый и черноусый, с глубокими черными глазами. Увидев меня (я стоял в одних трусах, руки в стороны, ноги на ширине плеч), он приостановился и звучным голосом произнес:

– Так.

Справа и слева от него заглядывали в комнату еще какие-то лица. Я сказал: «Прошу прощения», — и побежал к своим джинсам. Впрочем, на меня не обратили внимания. В комнату вошли четверо и столпились вокруг дивана. Двоих я знал: угрюмого Корнеева, небритого, с красными глазами, все в той же легкомысленной гавайке, и смуглого горбоносого Романа, который подмигнул мне, сделал непонятный знак рукой и сейчас же отвернулся. Седовласого я не знал. Не знал я и полного, рослого мужчину в черном, лоснящемся со спины костюме и с широкими хозяйскими движениями.

– Вот этот диван? — спросил лоснящийся мужчина.

– Это не диван, — угрюмо сказал Корнеев. — Это транслятор.

– Для меня это диван, — заявил лоснящийся, глядя в записную книжку. — Диван мягкий, полуторный, инвентарный номер одиннадцать двадцать три. — Он наклонился и пощупал.

– Вот он у вас влажный, Корнеев, таскали под дождем. Теперь считайте: пружины проржавели, обшивка сгнила.

– Ценность данного предмета, — как мне показалось, издевательски произнес горбоносый Роман, — заключается отнюдь не в обшивке и даже не в пружинах, которых нет.

– Вы это прекратите, Роман Петрович, — предложил лоснящийся с достоинством. — Вы мне вашего Корнеева не выгораживайте. Диван проходит у меня по музею и должен там находиться…

– Это прибор, — сказал Корнеев безнадежно. — С ним работают…

– Этого я не знаю, — заявил лоснящийся. — Я не знаю, что это за работа с диваном.

– А мы вот знаем, — тихонько сказал Роман.

– Вы это прекратите, — сказал лоснящийся, поворачиваясь к нему. — Вы здесь не в пивной, вы здесь в учреждении. Что вы собственно имеете в виду?

– Я имею в виду, что это не есть диван, — сказал Роман. — Или, в доступной для вас форме, это есть не совсем диван. Это есть прибор, имеющий внешность дивана.

– Я попросил бы прекратить эти намеки, — решительно сказал лоснящийся. — Насчет доступной формы и все такое. Давайте каждый делать свое дело. Мое дело — прекратить разбазаривание, и я его прекращаю.

– Так, — звучно сказал седовласый. Сразу стало тихо. — Я беседовал с Кристобалем Хозевичем и с Федором Симеоновичем. Они полагают, что диван-транслятор представляет лишь музейную ценность. В свое время он принадлежал королю Рудольфу Второму, так что историческая ценность его неоспорима. Кроме того, года два назад, если память мне не изменяет, мы уже выписывали серийный транслятор… Кто его выписывал, вы не помните, Модест Матвеевич?

– Одну минутку, — сказал лоснящийся Модест Матвеевич и стал быстро листать записную книжку. — Одну минуточку… Транслятор двухходовой ТДХ-80Е Китежградского завода… По заявке товарища Бальзамо.

– Бальзамо работает на нем круглосуточно, — сказал Роман.

– И барахло этот ТДХ, — добавил Корнеев. — Избирательность на молекулярном уровне.

– Да-да, — сказал седовласый. — Я припоминаю. Был доклад об исследовании ТДХ. Действительно, кривая солективности не гладкая… Да. А этот… Э… Диван?

– Ручной труд, — быстро сказал Роман. — Безотказен. Конструкции Льва Бен Бецалеля. Бен Бецалель собирал и отлаживал его триста лет…

– Вот! — сказал лоснящийся Модест Матвеевич. — Вот как надо работать! Старик, а все делал сам.

Зеркало вдруг прокашлялось и сказало:

– Все оне помолодели, пробыв час в воде, и вышли из нее такими же красивыми, розовыми, молодыми и здоровыми, сильными и жизнерадостными, какими были в двадцать лет.

– Вот именно, — сказал Модест Матвеевич. Зеркало говорило голосом седовласого.

Седовласый досадливо поморщился.

– Не будем решать этот вопрос сейчас, — произнес он.

– А когда? — спросил грубый Корнеев.

– В пятницу на Ученом совете.

– Мы не можем разбазаривать реликвии, — вставил Модест Матвеевич.

– А мы что будем делать? — спросил грубый Корнеев.

Зеркало забубнило угрожающим замогильным голосом:

Видел я сам, как, подобравши черные платья,
Шла босая Канидия, простоволосая, с воем,
С ней и Сагана, постарше годами, и бледные обе.
Страшны были на вид. Тут начали землю ногтями
Обе рыть и черного рвать зубами ягненка…

Седовласый, весь сморщившись, подошел к зеркалу, запустил в него руку по плечо и чем-то щелкнул. Зеркало замолчало.

– Так, — сказал седовласый. — Вопрос о вашей группе мы тоже решим на совете. А вы… — По лицу его было видно, что он забыл имя-отчество Корнеева, — вы пока воздержитесь… э… от посещения музея.

С этими словами он вышел из комнаты. Через дверь.

– Добились своего, — сказал Корнеев сквозь зубы, глядя на Модеста Матвеевича.

– Разбазаривать не дам, — коротко ответил тот, засовывая во внутренний карман записную книжку.

– Разбазаривать! — сказал Корнеев. — Плевать вам на все это. Вас отчетность беспокоит. Лишнюю графу вводить неохота.

– Вы это прекратите, — сказал непреклонный Модест Матвеевич. — Мы еще назначим комиссию и посмотрим, не повреждена ли реликвия…

– Инвентарный номер одиннадцать двадцать три, — вполголоса добавил Роман.

– В таком вот аксепте, — величественно произнес Модест Матвеевич, повернулся и увидел меня.

– А вы что здесь делаете? — осведомился он. — Почему это вы здесь спите?

– Я… — начал я.

– Вы спали на диване, — провозгласил ледяным тоном Модест, сверля меня взглядом контрразведчика. — Вам известно, что это прибор?

– Нет, — сказал я. — То есть теперь известно, конечно.

– Модест Матвеевич! — воскликнул горбоносый Роман. — Это же наш новый программист, Саша Привалов!

– А почему он здесь спит? Почему не в общежитии?

– Он еще не зачислен, — сказал Роман, обнимая меня за талию.

– Тем более!

– Значит, пусть спит на улице? — злобно спросил Корнеев.

– Вы это прекратите, — сказал Модест. — Есть общежитие, есть гостиница, а здесь музей, госучреждение. Если все будут спать в музеях… Вы откуда?

– Из Ленинграда, — сказал я мрачно.

– Вот если я приеду в Ленинград и пойду спать в Эрмитаж?

– Пожалуйста, — сказал я, пожимая плечами.

Роман все держал меня за талию.

– Модест Матвеевич, вы совершенно правы, непорядок, но сегодня он будет ночевать у меня.

– Это другое дело. Это пожалуйста, — великодушно разрешил Модест. Он хозяйским взглядом окинул комнату, увидел отпечатки на потолке и сразу же посмотрел на мои ноги. К счастью, я был босиком.

– В таком вот аксепте, — сказал он, поправил рухлядь на вешалке и вышел.

– Д-дубина, — выдавил из себя Корнеев. — Пень. — Он сел на диван и взялся за голову. — Ну их всех к черту. Сегодня же ночью опять утащу.

– Спокойно, — ласково сказал Роман. — Ничего страшного. Нам просто немножко не повезло. Ты заметил, какой это Янус?

– Ну? — сказал Корнеев безнадежно. — Это же А-Янус.

Корнеев поднял голову.

– И какая разница?

– Огромная, — сказал Роман и подмигнул. — Потому что У-Янус улетел в Москву. И в частности — по поводу этого дивана. Понял, расхититель музейных ценностей?

– Слушай, ты меня спасаешь, — сказал Корнеев, и я впервые увидел, как он улыбается.

– Дело в том, Саша, — сказал Роман, обращаясь ко мне, — что у нас идеальный директор. Он один в двух лицах. Есть А-Янус Полуэктович и У-Янус Полуэктович. У-Янус — это крупный ученый международного класса. Что же касается а-Януса, то это довольно обыкновенный администратор.

– Близнецы? — осторожно спросил я.

– Да нет, это один и тот же человек. Только он один в двух лицах.

– Ясно, — сказал я и стал надевать ботинки.

– Ничего, Саша, скоро все узнаешь, — сказал Роман ободряюще.

Я поднял голову.

– То есть?

– Нам нужен программист, — проникновенно сказал Роман.

– Мне очень нужен программист, — сказал Корнеев, оживляясь.

– Всем нужен программист, — сказал я, возвращаясь к ботинкам. — И прошу без гипноза и всяких там заколдованных мест.

– Он уже догадывается, — сказал Роман.

Корнеев хотел что-то сказать, но за окном грянули крики.

– Это не наш пятак! — кричал Модест.

– А чей же это пятак?

– Я не знаю, чей это пятак! Это не мое дело! Это ваше дело — ловить фальшивомонетчиков, товарищ сержант!..

– Пятак изъят у некоего гражданина Привалова, каковой проживает здесь у вас, в изнакурноже!..

– Ах, у Привалова? Я сразу подумал, что он ворюга!

Укоризненный голос А-Януса произнес:

– Ну-ну, Модест Матвеевич!..

– Нет, извините, Янус Полуэктович! Этого нельзя так оставить! Товарищ сержант, пройдемте!.. Он в доме… Янус Полуэктович, встаньте у окна, чтобы он не выскочил! Я докажу! Я не позволю бросать тень на товарища Горыныч!..

У меня нехорошо похолодело внутри. Но Роман уже оценил положение. Он схватил с вешалки засаленный картуз и нахлобучил мне на уши.

Я исчез.

Это было очень странное ощущение. Все осталось на месте, все, кроме меня. Но Роман не дал мне насытиться новыми переживаниями.

– Это кепка-невидимка, — прошипел он. — Отойди в сторонку и помалкивай.

Я на цыпочках отбежал в угол и сел под зеркало. В ту же секунду в комнату ворвался возбужденный Модест, волоча за рукав юного сержанта Ковалева.

– Где он? — завопил Модест, озираясь.

– Вот, — сказал Роман, показывая на диван.

– Не беспокойтесь, стоит на месте, — добавил Корнеев.

– Я спрашиваю, где этот ваш… программист?

– Какой программист? — удивился Роман.

– Вы это прекратите, — сказал Модест. — Здесь был программист. Он стоял в брюках и без ботинок.

– Ах, вот что вы имеете в виду, — сказал Роман. — Но мы же пошутили, Модест Матвеевич, не было здесь никакого программиста. Это было просто… — Он сделал какое-то движение руками, и посередине комнаты возник человек в майке и в джинсах. Я видел его со спины и ничего сказать о нем не могу, но юный Ковалев покачал головой и сказал:

– Нет, это не он.

Модест обошел призрак кругом, бормоча:

– Майка… Штаны… Без ботинок… Он! Это он.

Призрак исчез.

– Да нет же, это не тот, — сказал сержант Ковалев. — Тот был молодой, без бороды…

– Без бороды? — переспросил Модест. Он был сильно сконфужен.

– Без бороды, — подтвердил Ковалев.

– М-да… — сказал Модест.

– А по-моему, у него была борода…

– Так я вручаю вам повестку, — сказал юный Ковалев и протянул Модесту листок бумаги казенного вида. — А вы уж сами разбирайтесь со своим Приваловым и со своей Горыныч…

– А я вам говорю, что это не наш пятак! — заорал Модест. — Я про Привалова ничего не говорю, может быть, Привалова и вообще нет как такового… Но товарищ Горыныч наша сотрудница!..

Юный Ковалев, прижимая руки к груди, пытался что-то сказать.

– Я требую разобраться немедленно! — орал Модест. — Вы мне это прекратите, товарищи милиция! Данная повестка бросает тень на весь коллектив! Я требую, чтобы вы убедились!

– У меня приказ… — начал было Ковалев, но Модест с криком: «Вы это прекратите! Я настаиваю!» — бросился на него и поволок из комнаты.

– В музей повлек, — сказал Роман. — Саша, где ты? Снимай кепку, пойдем посмотрим…

– Может, лучше не снимать? — сказал я.

– Снимай, снимай, — сказал Роман. — Ты теперь фантом. В тебя теперь никто не верит — ни администрация, ни милиция…

Корнеев сказал:

– Ну, я пошел спать. Саша, ты приходи после обеда. Посмотришь наш парк машин и вообще…

Я снял кепку.

– Вы это прекратите, — сказал я. — Я в отпуске.

– Пойдем, пойдем, — сказал Роман.

В прихожей Модест, вцепившись одной рукой в сержанта, другой отпирал мощный висячий замок. «Сейчас я вам покажу наш пятак! — кричал он. — Все заприходовано… Все на месте». — «Да я ничего не говорю, — слабо защищался Ковалев. — Я только говорю, что пятаков может быть не один…» Модест распахнул дверь, и мы все вошли в обширное помещение.

Это был вполне приличный музей — со стендами, диаграммами, витринами, макетами и муляжами. Общий вид более всего напоминал музей криминалистики: много фотографий и неаппетитных экспонатов. Модест сразу поволок сержанта куда-то за стенды, и там они вдвоем загудели как в бочку: «Вот наш пятак…» — «А я ничего и не говорю…» — «Товарищ Горыныч…» — «А у меня приказ!..» — «Вы мне это прекратите!..»

– Полюбопытствуй, полюбопытствуй, Саша, — сказал Роман, сделал широкий жест и сел в кресло у входа.

Я пошел вдоль стены. Я ничему не удивлялся. Мне было просто интересно. «Вода живая. Эффективность 52%. Допустимый осадок 0,3» (старинная прямоугольная бутыль с водой, пробка залита цветным воском). «Схема промышленного добывания живой воды». «Макет живоводоперегонного куба». «Зелье приворотное Вешковского-Траубенбаха» (аптекарская баночка с ядовито-желтой мазью). «Кровь порченая обыкновенная» (запаянная ампула с черной жидкостью). Над всем этим стендом висела табличка: «Активные химические средства. ХII-ХVIII вв.». Тут было еще много бутылочек, баночек, реторт, ампул, пробирок, действующих и недействующих моделей установок для возгонки, перегонки и сгущения, но я пошел дальше.

«Меч-кладенец» (очень ржавый двуручный меч с волнистым лезвием, прикован цепью к железной стойке, витрина тщательно опечатана). «Правый глазной (рабочий) зуб графа Дракулы Задунайского» (я не Кювье, но, судя по этому зубу, граф Дракула Задунайский был человеком весьма странным и неприятным). «След обыкновенный и след вынутый. Гипсовые отливки» (следы, по-моему, не отличались друг от друга, но одна отливка была с трещиной). «Ступа на стартовой площадке. IХ век» (мощное сооружение из серого пористого чугуна). «Змей Горыныч, скелет, 1/25 нат. вел.» (похоже на скелет диплодока с тремя шеями). «Схема работы огнедышащей железы средней головы». «Сапоги-скороходы гравигенные, действующая модель» (очень большие резиновые сапоги). «Ковер-самолет гравизащитный. Действующая модель» (ковер примерно полтора на полтора, с черкесом, обнимающим младую черкешенку на фоне соплеменных гор).

Я дошел до стенда «Развитие идеи философского камня», когда в зале вновь появились сержант Ковалев и Модест Матвеевич. Судя по всему, им так и не удалось сдвинуться с мертвой точки. «Вы это прекратите», — вяло говорил Модест. «У меня приказ», — так же вяло ответствовал Ковалев. «Наш пятак на месте…» — «Вот пусть старуха явится и даст показания…» — «Что же мы, по-вашему, фальшивомонетчики?..» — «А я этого и не говорил…» — «Тень на весь коллектив…» — «Разберемся…» Ковалев меня не заметил, а Модест остановился, мутно осмотрел с головы до ног, а затем поднял глаза, вяло прочитал вслух: «Го-мунку-лус лабораторный, общий вид», — и пошел дальше.

Я двинулся за ним, предчувствуя нехорошее. Роман ждал нас у дверей.

– Ну как? — cпросил он.

– Безобразие, — вяло сказал Модест. — Бюрократы.

– У меня приказ, — упрямо повторил сержант Ковалев уже из прихожей.

– Ну, выходите, Роман Петрович, выходите, — сказал Модест, позвякивая ключами. Роман вышел. Я сунулся было за ним, но Модест остановил меня.

– Я извиняюсь, — сказал он. — А вы куда?

– Как — куда? — cказал я упавшим голосом.

– На место, на место идите.

– На какое место?

– Ну, где вы там стоите? Вы, извиняюсь, это… хам-мункулус? Ну и стойте, где положено…

Я понял, что погиб. И я бы наверное погиб, потому что Роман, по-видимому, тоже растерялся, но в эту минуту в прихожую с топотом и стуком ввалилась Наина Киевна, ведя на веревке здоровенного черного козла. При виде сержанта милиции козел взмемекнул дурным голосом и рванулся прочь. Наина Киевна упала. Модест кинулся в прихожую, и поднялся невообразимый шум. С грохотом покатилась пустая кадушка. Роман схватил меня за руку и, прошептав: «Ходу, ходу!..», бросился в мою комнату. Мы захлопнули за собой дверь и навалились на нее, тяжело дыша. В прихожей кричали: — Предъявите документы!

– Батюшки, да что же это!

– Почему козел? Почему в помещении козел?

– Мэ-э-э-э-э…

– Вы это прекратите, здесь не пивная!

– Не знаю я ваших пятаков и не ведаю!

– Мэ-э-э!..

– Гражданка, уберите козла!

– Прекратите, козел заприходован!

– Как заприходован?

– Это не козел! Это наш сотрудник!

– Тогда пусть предъявит!..

– Через окно — и в машину! — приказал Роман.

Я схватил куртку и выпрыгнул в окно. Из-под ног моих с мявом шарахнулся кот Василий. Пригибаясь, я подбежал к машине, распахнул дверцу и вскочил за руль. Роман уже откатывал воротину. Мотор не заводился. Терзая стартер, я увидел, как дверь избы распахнулась, из прихожей вылетел черный козел и гигантскими прыжками помчался прочь куда-то за угол. Мотор взревел. Я развернул машину и вылетел на улицу. Дубовая воротина с треском захлопнулась. Роман вынырнул из калитки и с размаху сел рядом со мной.

– Ходу! — сказал он бодро. — В центр!

Когда мы поворачивали на проспект Мира, он спросил:

– Ну, как тебе у нас?

– Нравится, — сказал я. — Только очень шумно.

– У Наины всегда шумно, — сказал Роман. — Вздорная старуха. Она тебя не обижала?

– Нет, — сказал я. — Мы почти и не общались.

– Подожди-ка, — сказал Роман. — Притормози.

– А что?

– А вон Володька идет. Помнишь Володю?

Я затормозил. Бородатый Володя влез на заднее сиденье и, радостно улыбаясь, пожал нам руки.

– Вот здорово! — сказал он. — А я как раз к вам иду!

– Только тебя там и не хватало, — сказал Роман.

– А чем все кончилось?

– Ничем, — сказал Роман.

– А куда вы теперь едете?

– В институт, — сказал Роман.

– Зачем? — спросил я.

– Работать, — сказал Роман.

– Я в отпуске.

– Это неважно, — сказал Роман. — Понедельник начинается в субботу, а август на этот раз начнется в июле!

– Меня ребята ждут, — сказал я умоляюще.

– Это мы берем на себя, — сказал Роман. — Ребята абсолютно ничего не заметят.

– С ума сойти, — сказал я. Мы проехали между магазином № 2 и столовой № 11.

– Он уже знает, куда ехать, — заметил Володя.

– Отличный парень, — сказал Роман. — Гигант!

– Он мне сразу понравился, — сказал Володя.

– Видимо, вам позарез нужен программист, — сказал я.

– Нам нужен далеко не всякий программист, — возразил Роман.

Я затормозил возле странного здания с вывеской «НИИЧАВО» между окнами.

– Что это означает? — спросил я. — Могу я по крайней мере узнать, где меня вынуждают работать?

– Можешь, — сказал Роман. — Ты теперь все можешь. Это Научно-Исследовательский Институт Чародейства и Волшебства… Ну, что же ты стал? Загоняй машину.

– Куда? — спросил я.

– Ну неужели ты не видишь?

И я увидел.

Но это уже совсем другая история.

предыдущая глава       оглавление       следующая глава